Аннотация

Посвящается моему прадеду - Алексею Артемьевичу Кутолину, исполнявшему послушание старосты кафедрального Собора в г. Томске при архиепископе Макарие (просветитель Алтайский: http://days.pravoslavie.ru/Life/life4846.htm)

Стяжание как обретение, собирание, добывание и в Мире, и в Духе есть личный путь осознания свободы мыследеятельности, т.е. рефлексии, в триединстве психологии, гносеологии и логики, как сущности интеллекта, который "схватывает в любовных объятиях и познает истину, которую ненасытно стремится достичь, озирая весь мир в неустанном беге" и не сомневаясь " в истине того, с чем не может спорить не один здравый ум".

Отчасти проделанная в этом направлении работа есть обретение труда и рефлексии в мире, в котором человек по образу своему и подобию восхищает "склад человеческого ума Христа" - "трезвый, наблюдательный, не мечтательный, а природно-поэтический. Полевые лилии одевались прекраснее царя Соломона, молодые побеги винограда жили своей связью с лозой, зерно падало в землю, умирало и воскресало. Вся природа радостно и любовно раскрывалась перед Ним. Для него она не была мертва и механистична. Нужно иметь великую черствость сердца и действительно ослепленные глаза и неслышащие уши, чтобы не видеть, не услышать всей подлинности, жизненности и красоты этого "Сына Человеческого", как он любил называть себя".

С другой стороны, ментальная природа человека являет в нем не только "образ Божий", но и "подобие Божие", обсуловленное вложением в него Богом "залога Святого Духа". В этом смысле мистика и богословие, по словам митрополита Филарета Московского выражают лишь единство чаемого и восхищаемого: " Необходимо, чтобы никакую, даже в тайне сокровенную премудрость (мы) не почитали для нас чуждою и до нас не принадлежащею, но со смирением устрояли ум к божественному созерцанию и сердце к небесным ощущениям".

Вот почему в ментальности человеческой сущности соединение с Богом не есть плод органического и бессознательного процесса, который на самом деле совершается в человеческих личностях стяжанием Духа Святого и нашей свободой, где наша свобода и реальна, и объективна, а потому логична и дискурсивна, в отличие от природы Духа Святого, который уже сам по себе есть чудо, а потому алогичен по своей сущности в стяжании.- "Земля же была безвидна и пуста" и "Дух Божий носился над водою", - Быт.,1,2.

Отсюда и символичны слова преподобного Серафима Саровского: "Стяжание Духа Божия есть тоже капитал, но благодатный и вечный…Земные товары -это добродетели, делаемые Христа ради, доставляющие нам благодать Всесвятого Духа".

Жизнь для жизни нам дана. Жизнь как стяжание мира, труда, рефлексии в чудесной форме ментальности личного сознания растет по мере изменения природы человечества, пронизываемой парадоксами быстротекущей жизни, сущность антиномий которых в личном плане становится собственным качеством по дару Святого Духа. Ведь Христос идет в пустыню не сам и не по своей воле, "…Дух ведет его в пустыню. И был он там, в пустыне сорок дней, искушаемый сатаною" (Мр.1,12-13).

Но если сатана искушает Христа, то ментальная сущность человека искушается не только великими социальными переворотами или всемирным владычеством, но и действием помыслов, а не мыслей, в которых есть все: и гнев, и печаль, и уныние, и тщеславие, и гордость, и чревоугодие, и страсти, и сребролюбие. Число таких помыслов все увеличивается и увеличивается, поскольку возникают парадигмы, т.е. смысловые связи между поисками выхода из природы самих умыслов, постигаемых природой сотворения Себя ради Себя, и внутренним пониманием смыла искушения: "Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих".

И отсюда "многоглаголание" и не только людей мира и труда, но и тех, кто возложил на себя пасторское служение от Бога человечеству…

И это первая антиномия в оценке "личного пути христианской веры и Соборного сознания".

Неуклонное исполненение всех заповедей, главные из которых "аскеза и молитва", имеют место во всех, даже нехристианских религиях. Известно, что в творениях и письмах святого епископа Игнатия (Брянчанинова) духовная жизнь мирянина и монаха оценивалась по разному и в учении о спасении и совершенстве, и в основах духовной жизни, и изучении творений святых отцов, и в покаянии, причащении Святых Христовых Тайн, и в молитве, проявлении любви к ближним, страхе перед Богом и любви к Богу, и учении об Иисусовой молитве.

Монашество как крайний христианский абсолютизм налагает на монахов особую, отличную от мирянина форму служения в учении о спасении, но ведь и "атеистический материализм" полагает жизнь для удовольствия, не замечая, что материализм есть исповедь смерти Души и существования ментальности только при жизни субъекта. Это прекрасно понимал апостол Петр, а потому на вопрос Спасителя: "не хотите ли и вы отойти от меня?", ответил предельно ясно: "Господи! К кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни: и мы уверовали, и познали, что Ты Христос, Сын Бога Живаго" (Иоанн, 6, 67-69).

Вот почему вера во Христа начинается с любви к Христу, утверждается приятием в себе Воскресения Христова, развивается молитвой с упованием на Его помощь и следованию его призывам. Вот почему и в наше не менее трудное и противоречивое в духовном отношении время, когда православная и католическая сестры во Христе имеют между собой брань, а не согласие столь значителен подвиг служения Богу и образу Божию ѕ человеку.

Но образ, вид, форма от греческого слова и есть ИДЕЯ, как образ и вместе с тем мысль, заключенная в законченной категории, т.е. диалектическая мысль, предлежащая созерцанию Духа, подобно зерну, дающему в своем постепенном развитии плод, а затем снова зерно, в котором "человеческий дух в явлении и силою явления воспитывается до … духовного самосознания", поскольку Бог оставался абстракцией и, например, "Моисей вошел в Божественный мрак", а Христос пришел на Землю, явил свою Божественную благодать и веру в Единого Истинного Бога в Троице прославляемую реальной любовью. И всякий верующий и любящий Его получает жизнь вечную. И это есть явление формы алогичного Чуда, т.е. чуда, не имеющего алгоритмического истолкования и лежащего за пределами всякой рациональной системы знания, поскольку знание о непостижимости Неведомого Бога (Деян. 17, 23) дается благодатью ѕ "богодарованной премудростью, которая есть сила Отца", а с другой стороны "Бог непостижим и неоценим", поскольку познание "свойственно умственной природе", а "Сам Спаситель сказал: "….никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына…"(Мф.11,27). Если логическое, дискурсивное сознание не позволяет узреть образ-идею Бога на пути "личного спасения", то алогичный "метод Чуда" как отрицание отрицания образа Божия, т.е. самого человека, позволяет постигать апофатическим путем, т.е. путем окончательного отрицания, личную природу Бога, поскольку Христос сказал: "Никто не может придти ко Мне, если не дано будет ему от Отца Моего" (Иоанн, 6,65).

Этим заявлением Христа снимается по существу предыдущая антиномия между мирянами и монашествующими и открывается смысл Идеи апофатического богословия и интуиции менталитета ("Духоносности от Отца Моего").

Тем самым познание верующего вообще переносится в область антиномии апофатического богословия и интуиции менталитета, стяжаемого от Святого Духа и Отцов Церкви ѕ "изволися Духу Святому и нам". Преодоление такой формы антиномии, доступное Аврааму, апостолу Павлу и самому Христу, Который был "послушен Отцу даже до смерти" (Фил.2,8) под силу далеко не каждому мирянину или монашествующему!

Нельзя отрицать великого значения христианского монашества, но глубоко ошибаются те из "наставников христианских", кто требует выполнения "всех заповедей", возлагая на себя "вериги пророчества" при общении с мирянами. Так как сказано: "Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут" (Матф.,5,3-12). Духовная жизнь мирянина и монаха есть смысловое единство в апофатическом богословии, а его проявление в мире " от наставников христианства", кто требует выполнения всех заповедей, есть следующая антиномия, поскольку выполнение "всех заповедей" ничто иное, как выражение возвращения Нового Завета к Ветхому! Ибо сказано: "О, если бы вы поняли слова: милости хочу, а не жертвы!" И если милость принята Богом, то он спосылает через Духа Святаго человеку и помощь к выполнению заповедей. Вот почему: "Был свет истинный, который просвещает всякого человека, приходящего в мир" (Иоанн, 1,9). Вот почему самое существенное здесь: "…утверждение духа в добрых расположениях; тогда ни возраст, ни бедность, ни богатство, ни множество дел и ничто другое не может быть нам препятствием…. Неужели ты не знаешь, что один только священник имеет право предлагать чашу крови? Но я на это не смотрю строго, - говорит Иисус Христос, а принимаю тебя. Хотя бы ты был мирянин, я не отвергну тебя и не требую того, что Я, Сам тебе дал. Ибо я требую не крови, но студеной воды. Представь, кому ты предлагаешь питие; представь и трепещи. Помысли, что сам делаешься священником Христа, когда руками своими подаешь не тело, но хлеб, не кровь, а чашу холодной воды" (Иоанн Златоуст. Беседы на Евангелие от Матфея.- М.: Синод.тип.,1899г.-т.2.-стр.239-240). А в чем же пример строгой монашеской жизни для мирянина? В "Лествице" Иоанна Лествичника, игумена Синайской Горы, М.:1851г., стр.59 читаем: "Прекрасно удивляться трудам святых; спасительно соревновать им; но захотеть вдруг сделаться подражателями жития их ѕ и неразумно, и невозможно". Следовательно, антиномия между "наставниками христианства" и духовной жизнью мирянина, если и снимается, то самим апофатическим богословием и интуицией менталитета (духоносностью) Отцов Церкви и Духа Святого.

Вот почему, руководствуясь, например, христианским мнением епископа Игнатия (Брянчанинова) по поводу произведений Пушкина и Лермонтова можно впасть в мирской соблазн отвержения художественной литературы гениев, чья мирская жизнь как раз и была примером "стяжания Духа Святого по заповеди милости Божией":

"В Онегине Пушкина и Печорине Лермонтова изображен эгоист, современный каждому из двух поэтов. Взглянувшие в это зеркало, узнавшие в нем себя ощутили ли угрызение совести? Заронилась ли в их душу, как благословенное семя, мысль исправиться? Сомнительно. Весело было автору Печорина, как он сам говорит, рисовать современного человека: почему же и современному человеку не весело увидеть себя нарисованным! почему современному человеку не дополнить в себе, по рисунку художника, того, чего, не доставало.

Самолюбие любуется собой, радуется своим успехам. Когда оно овладеет человеком, начинает быстро стремиться к совершенству и стремится к нему, доколе из человека не выработает демона. Разумеется, прочитали Онегина, особенно Печорина, многие молодые люди пред вступлением в свет, или только что, вступив в него, прочитали со всем жаром, со всею восприимчивостью юности: этим чтением произведено ли в них отвращение от эгоизма? сомнительно, сомнительно! не такова судьба природы человеческой, и неиспорченной еще опытами жизни. Должно быть, большая часть юных читателей заразилась ядом эгоизма! во многих непременно блеснула мысль: “вот верный способ успевать в свете!” и—вперед! по следам Григория Александровича. Мы не долго задумываемся, особенно в лета молодости, при решении судьбы своей: лукавое обещание обольстителя “будете яко бози” сохраняет поныне всю власть свою над человеками. Выше сказанная мысль юношей далеко не основательна; но она непременно должна родиться в душе неопытной при чтении “Героя нашего времени”; ведь ему все сходит с рук, всякое предприятие удается! чего больше надо? А мастерская рука писателя оставила на изображенном ею образе безнравственного, чуждого религии и правды человека, какую-то мрачную красоту, приманчивую красоту ангела отверженного. Григорий Александрович соблазняет, не только при чтении его подвигов, соблазняет сильным впечатлением, которое остается и долго живет по прочтении романа. Автор Печорина не решил и для самого себя: полезна ли, вредна ли его книга. Печорин умирает во время бестолкового путешествия в Персию. При жизни он был мертв для общества, а в частности для ближних — мало того! заражал смертным недугом всякого, кому бы ни пришлось быть в соприкосновении с ним. И этого мало! несмотря на свое нравственное одиночество, на свое отчуждение от людей, Печорин оставил по себе многочисленное потомство последователей, которых он ведет туда же, куда достиг сам".

Не менее лестна и позиция другого "наставника христианства"ѕ Матвея Константиновского, предлагавшего мирянину Н.В.Гоголю отречься "от грешника и язычника" Пушкина.

Да и сама позиция "мирян" (Белинского, Шевырева, Герцена и С.Т.Аксакова) была ой как далека от заповеди: " О, если бы вы поняли слова: милости хочу, а не жертвы".

Совершенно ясно, что преодоление антиномии "мирянин - монах" достигается соединением с Богом в той мере, в какой оно осуществимо в земной жизни, где необходимо постоянное усилие ("бодрствование"), чтобы целостность внутреннего человека, "единение сердца и ума" противоборствовало всем неразумным движениям человеческой природы, изменение которой должно преображаться благодатью Духа Святого на пути своего освещения духовного и телесного.

И такой Духовный подвиг, хотя и невидим, но имеет значение для всего Мира. Расстояние между личным опытом христианской веры, общей верой и жизнью Церкви, хотя и огромно, но, в конечном счете, ведет к свободно-благодатному переходу человека от зла к добру стяжанием Духа, "ибо Дух все проницает, и глубины Божии"(1Кор.2,10).

Впечатления о книге:  

Прочитавшие эту книги читали: